Неточные совпадения
Дальше он не пошел, а упрямо поворотил назад, решив, что надо делать дело, и возвратился к
отцу. Тот дал ему сто талеров, новую котомку и
отпустил на все четыре стороны.
Скажи по истине,
отец чадолюбивый, скажи, о истинный гражданин! не захочется ли тебе сынка твоего лучше удавить, нежели
отпустить в службу?
Приметив мое смятение, известием о смерти его
отца произведенное, он мне сказал, что сделанное мне обещание не позабудет, если я того буду достоин. В первый раз он осмелился мне сие сказать, ибо, получив свободу смертию своего
отца, он в Риге же
отпустил своего надзирателя, заплатив ему за труды его щедро. Справедливость надлежит отдать бывшему моему господину, что он много имеет хороших качеств, но робость духа и легкомыслие оные помрачают.
Ванюха теперь пришед сказывал, что
отец уж
отпускает его ко мне в дом.
Вот и взяли с
отца слово отступиться от земли и благодарить еще велели, что живого
отпустили.
Таковы были сношения между сими двумя владельцами, как сын Берестова приехал к нему в деревню. Он был воспитан в *** университете и намеревался вступить в военную службу, но
отец на то не соглашался. К статской службе молодой человек чувствовал себя совершенно неспособным. Они друг другу не уступали, и молодой Алексей стал жить покамест барином,
отпустив усы на всякий случай.
— Как ты смешно удивился! Ведь я тебе сказала, что Алина зовет меня в Париж и
отец отпустил…
Марья Кириловна смягчила в своем переводе грубые выражения
отца, и Кирила Петрович
отпустил своего француза во флигель, где назначена была ему комната.
«Ты меня
отпусти: я не журавль, а аист; мы самые почетные птицы; я у твоего
отца на доме живу. И ио перу видно, что я не журавль».
Я стал оканчивать курс в гимназии; убедил
отца отпустить меня в Медицинскую академию, вместо того чтобы определять в чиновники.
— Приходи к нам, — сказал он, —
отец тебя
отпустит попрощаться с моей девочкой. Она… она умерла.
Я, стало быть, вовсе не обвиняю ни монастырку, ни кузину за их взаимную нелюбовь, но понимаю, как молодая девушка, не привыкнувшая к дисциплине, рвалась куда бы то ни было на волю из родительского дома.
Отец, начинавший стариться, больше и больше покорялся ученой супруге своей; улан, брат ее, шалил хуже и хуже, словом, дома было тяжело, и она наконец склонила мачеху
отпустить ее на несколько месяцев, а может, и на год, к нам.
Изредка
отпускал он меня с Сенатором в французский театр, это было для меня высшее наслаждение; я страстно любил представления, но и это удовольствие приносило мне столько же горя, сколько радости. Сенатор приезжал со мною в полпиесы и, вечно куда-нибудь званный, увозил меня прежде конца. Театр был у Арбатских ворот, в доме Апраксина, мы жили в Старой Конюшенной, то есть очень близко, но
отец мой строго запретил возвращаться без Сенатора.
Отец звал ее назад и обещал через год
отпустить ее к нам в Васильевское.
Случился странный анекдот с одним из отпрысков миновавшего помещичьего нашего барства (de profundis!), из тех, впрочем, отпрысков, которых еще деды проигрались окончательно на рулетках,
отцы принуждены были служить в юнкерах и поручиках и, по обыкновению, умирали под судом за какой-нибудь невинный прочет в казенной сумме, а дети которых, подобно герою нашего рассказа, или растут идиотами, или попадаются даже в уголовных делах, за что, впрочем, в видах назидания и исправления, оправдываются присяжными; или, наконец, кончают тем, что
отпускают один из тех анекдотов, которые дивят публику и позорят и без того уже довольно зазорное время наше.
Люди не познали, что Бог с ними ходит,
Над ним надругались — вины не сыскали,
Все не знали в злобе, что тебе сказати,
Рученьки пречисты велели связати,
На тебя плевали, венец накладали,
Отвели к Пилату, чтоб велел распяти,
А ты, милосердый, терпеливый, агнец,
Грех со всех снимаешь, к
Отцу воздыхаешь:
«
Отпусти им, Отче, — творят, что не ведят».
— Как посоветуешь,
отец Анатолий? — молвил ему игумен. — Не
отпустить ли уж отца-то Софрония?..
— Со мной часто будет видаться, я буду ее поддерживать.
Отец обещал
отпускать ее ко мне в Фатьянку. При мне не пойдет она в адские ворота, не возвратится в язычество, — твердо и решительно сказала Марья Ивановна. — На «приводе» я, пожалуй, буду ее поручницей и все время, пока обитаю в этом греховном теле, стану поддерживать ее на «правом пути».
— Доложу, — молвил Пахом. И, немного переждав, сказал: — Марья Ивановна, почитаючи
отца Софрония, наказывала попросить у вашего высокопреподобия,
отпустили бы вы его повидаться с ней.
— Тятенька, да
отпусти же, ради Господа, сделай такую для меня милость, — нежно обвивая руками
отца, молила Дуня.
— Сказано, не пущу! — крикнула Аксинья Захаровна. — Из головы выбрось снег полоть!.. Ступай, ступай в моленну, прибирайте к утрени!.. Эки бесстыжие, эки вольные стали — матери не слушают!.. Нет, девки, приберу вас к рукам… Что выдумали! За околицу!.. Да отец-то съест меня, как узнает, что я за околицу вас ночью
отпустила… Пошли, пошли в моленную!
—
Отпусти ты меня, тятенька, — тихо заговорила Настя, подойдя к
отцу и наклоня голову на плечо его. — Походила б я за тетенькой и, если будет на то воля Божия, закрыла б ей глаза на вечный покой… Без родных ведь лежит, одна-одинешенька, кругом чужие…
— А я вот что, Алексеюшка, думаю, — с расстановкой начал Патап Максимыч. — Поговорить бы тебе с
отцом, не
отпустит ли он тебя ко мне в годы. Парень ты золотой, до всякого нашего дела доточный, про токарное дело нечего говорить, вот хоть насчет сортировки и всякого другого распоряженья… Я бы тебя в приказчики взял. Слыхал, чать, про Савельича покойника? На его бы место тебя.
— Полно-ка ты, Настенька, полно, моя болезная, — уговаривала ее Аксинья Захаровна, сама едва удерживая рыданья. — Посуди, девонька, — могу ль я
отпустить тебя?
Отец воротится, а тебя дома нет. Что тогда?.. Аль не знаешь, каков он во гневе бывает?..
— Только сам ты, Алексеюшка, понимать должон, — сказал Патап Максимыч, — что к такой должности на одно лето приставить тебя мне не с руки. В годы-то
отец отпустит ли тебя?
Сжавшись в кучку, матери держались в сторонке. Рассевшись в тени меж деревьев, поминали они преподобного
отца Софонтия привезенными из обителей яствами и приглашали знакомых разделить с ними трапезу. Отказов не было, и вскоре больше полутораста человек, разделясь на отдельные кучки, в строгом молчаньи ели и пили во славу Божию и на помин души
отца Софонтия… Деревенские парни и горожане обступили келейниц и, взглядывая на молодых старочек и на пригоженьких белиц,
отпускали им разные шуточки.
П. И. Миницкий и А. И. Ковригина, как самые близкие люди к Прасковье Ивановне, решились попробовать упросить ее, чтоб она нас
отпустила или, по крайней мере, хоть одного моего
отца.
Наконец мы собрались совсем, и хозяйка согласилась
отпустить нас, взяв честное слово с моего
отца и матери, что мы непременно приедем в исходе лета и проживем всю осень.
Отец мой осведомлялся у него обо всем, касающемся до хозяйства, и
отпустил, сказав, что позовет его, когда будет нужно, и приказав, чтоб некоторых стариков, названных им по именам, он прислал к нему.
Редко случалось, чтобы мать
отпускала меня с
отцом или Евсеичем до окончания своей прогулки; точно то же было и вечером; но почти всякий день я находил время поудить.
Из рассказов их и разговоров с другими я узнал, к большой моей радости, что доктор Деобольт не нашел никакой чахотки у моей матери, но зато нашел другие важные болезни, от которых и начал было лечить ее; что лекарства ей очень помогли сначала, но что потом она стала очень тосковать о детях и доктор принужден был ее
отпустить; что он дал ей лекарств на всю зиму, а весною приказал пить кумыс, и что для этого мы поедем в какую-то прекрасную деревню, и что мы с
отцом и Евсеичем будем там удить рыбку.
Она заставляла меня долее обыкновенного читать, играть с сестрицей и гулять с Евсеичем; даже
отпускала с
отцом на мельницу и на остров.
После этого мать сказала
отцу, что она ни за что на свете не оставит Агафью в няньках и что, приехав в Уфу, непременно ее
отпустит.
На третий день мне так уже захотелось удить, что я, прикрываясь своим детским возрастом, от которого, однако, в иных случаях отказывался, выпросился у матери на пруд поудить с
отцом, куда с одним Евсеичем меня бы не
отпустили.
Охота мне очень понравилась, и, по уверению моего
отца, что в ней нет ничего опасного, и по его просьбам, мать стала
отпускать меня с Евсеичем.
Я стал проситься с
отцом, который собирался ехать в поле, и он согласился, сказав, что теперь можно, что он только объедет поля и останется на гумне, а меня с Евсеичем
отпустит домой.
Бабушка очень неохотно, хотя уже беспрекословно,
отпускала нас и взяла с
отца слово, что мы к Покрову воротимся домой.
Я уже перестал проситься, и вдруг совершенно неожиданно мать
отпустила меня один раз с
отцом и Федором посмотреть на эту охоту.
Я подумал, что мать ни за что меня не
отпустит, и так, только для пробы, спросил весьма нетвердым голосом: «Не позволите ли, маменька, и мне поехать за груздями?» К удивлению моему, мать сейчас согласилась и выразительным голосом сказала мне: «Только с тем, чтоб ты в лесу ни на шаг не отставал от
отца, а то, пожалуй, как займутся груздями, то тебя потеряют».
Здоровье матери было лучше прежнего, но не совсем хорошо, а потому, чтоб нам можно было воспользоваться летним временем, в Сергеевке делались приготовления к нашему переезду: купили несколько изб и амбаров; в продолжение Великого поста перевезли и поставили их на новом месте, которое выбирать ездил
отец мой сам; сколько я ни просился, чтоб он взял меня с собою, мать не
отпустила.
Мать успокоилась, развеселилась и
отпустила меня с
отцом на озеро, к которому стремились все мои мысли и желания...
— Поспешите
отпустить ее из церкви, у нее пульс бил по полуторасту раз в минуту, — шепнул доктор
отцу Василию.
— Дяденька, зачем вы беспокоитесь:
отец отпустит меня! — проговорил Павел сконфуженным голосом.
Он готов был все сделать и все перенести, лишь бы только не задерживал его
отец и
отпустил бы поскорее в Москву.
— Вот на что я могу согласиться, — начал он, — я буду брать у тебя деньги под расписку, что тотчас же после смерти
отца отпущу тебя и жену на волю.
Иван воспитывался не дома, а у богатой старой тетки, княжны Кубенской: она назначила его своим наследником (без этого
отец бы его не
отпустил); одевала его, как куклу, нанимала ему всякого рода учителей, приставила к нему гувернера, француза, бывшего аббата, ученика Жан-Жака Руссо, некоего m-r Courtin de Vaucelles, ловкого и тонкого проныру, самую, как она выражалась, fine fleur [Самый цвет (фр.).] эмиграции, — и кончила тем, что чуть не семидесяти лет вышла замуж за этого финь-флёра: перевела на его имя все свое состояние и вскоре потом, разрумяненная, раздушенная амброй a la Richelieu, [На манер Ришелье (фр.).] окруженная арапчонками, тонконогими собачками и крикливыми попугаями, умерла на шелковом кривом диванчике времен Людовика XV, с эмалевой табакеркой работы Петито в руках, — и умерла, оставленная мужем: вкрадчивый господин Куртен предпочел удалиться в Париж с ее деньгами.
Лет за пятнадцать до смерти принял родитель иночество от некоего старца Агафангела, приходившего к нам из стародубских монастырей. С этих пор он ничем уж не занимался и весь посвятил себя богу, а домом и всем хозяйством заправляла старуха мать, которую он и называл «посестрией». Помню я множество странников, посещавших наш дом: и невесть откуда приходили они! и из Стародуба, и с Иргиза, и с Керженца, даже до Афона доходили иные; и всех-то
отец принимал, всех чествовал и
отпускал с милостыней.
Пробовали мы его в свою компанию залучить, однако пользы не оказалось никакой; первое дело, что
отец отпускал ему самую малую сумму, всего тысяч десять на серебро в год, и, следовательно, денег у него в наличности не бывало; второе дело, что хотя он заемные письма и с охотою давал, но уплаты по ним приходилось ждать до смерти
отца, а это в нашем быту не расчет; третье дело, чести в нем совсем не было никакой: другой, если ткнуть ему кулаком в рожу или назвать при всех подлецом, так из кожи вылезет, чтобы достать деньги и заплатить, а этот ничего, только смеется.
Негодяй
отпустил руку, а мой бедный
отец упал в кресло и закрыл лицо руками.